Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница

Еще один: здоровеннейший детина, без трех паль­цев на правой руке. Был забойщиком в одной из шахт Донбасса, пока не исковеркало руку взрывом гремучей ртути. Совсем малограмотный поступил он тогда на рабфак, с громадными трудами одолел его, стал коммунистом, поступил затем в какой-то инсти­тут внешней торговли (названия не помню) и теперь, весной, уже кончал его и имел ввиду место по «внешторгу» в Улан-Баторе. Внезапно был арестован на улице, сидит здесь уже четвертый день, на допрос вы­зывали два раза. В первый раз — сообщили, что он обвиняется в «правом уклоне» и в организации соответствующей группировки, во второй раз — дали оч Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница­ную ставку с каким-то его запуганным приятелем, ко­торый «уже во всем сознался». Надо было видеть и слышать, с каким недоумением и негодованием расска­зывал этот непосредственнейший человек, что его хо­тят заставить сознаться в том, к чему он не имеет ни малейшего прикосновения. Где-то он теперь? В Улан-Баторе или в столь же дальней ссылке за организацию группы «правых уклонистов»?

{146}

XI.

Весь день 4-го мая просидел (вернее пролежал) я в этой камере, все еще не справившись с лихорадкой. Днем меня водили разными ходами и переходами в главное здание, где фотограф увековечил мою небри­тую физиономию Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница; к слову сказать — и в питерском ДПЗ я был увековечен подобным же образом. — Весь остальной день прошел в рассказах, вновь прибываю­щих или возвращающихся с допросов. Незаметно по­дошел и вечер. Меня продолжала трясти лихорадка.

Часов в 11 вечера под окном зашумел обычный «ворон», — это был час его прилета. Звук ключей, стук дверей... Открылась дверь и в нашу камеру. Де­журный назвал мою фамилию и предложил мне «собираться». Собираться было недолго. Короткое про­щание с товарищами по камере — и вот я уже на дво­ре, у дверцы «ворона». На этот раз внутренность же­лезной птицы была совсем иного устройства, чем той Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница железной коробки, которая везла меня три месяца то­му назад из Царского Села в ДПЗ. В этом «вороне», от горла до задней дверцы, шел узенький проход-ко­ридорчик, по бокам которого были расположены кро­шечные клетушечки, изолированные друг от друга.

Се­чением в квадратный аршин и высокие до потолка, они напоминали какие-то вытяжные трубы. В такую железную трубу еле-еле можно было втиснуться, кое-как сжавшись и поместив узел с вещами на колени, после чего дверь клетушечки задвигалась. В сосед­них клетушечках усаживали таким же образом других путешественников. Когда внутренность ворона была набита — он каркнул Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница и медленно двинулся. Москов­ская partie de plaisir продолжалась, чтобы привез­ти меня, как оказалось, к кульминационной точке юби­лейных чествований. Местом чествования была Бу­тырская тюрьма, в просторечии — Бутырка. Здесь ко­гда-то сидел в башне, прикованный цепями к стене Емельян Пугачев. Где же было найти лучшее место {147}для изъявления «глубокого уважения» писателю в год его тридцатилетнего юбилея?

Приехали. Прошло довольно много времени, по­ка одного за другим — и так, чтобы «один» ничего не знал о «другом» — вывели путешественников из железных клеток. Дошла очередь и до меня. Я очу­тился в большом и светлом помещении на тюремном жаргоне — «вокзал», где царило Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница оживление — очевид­но по случаю прибытия очередного вороньего транс­порта. Но не успел я и оглядеться, как передо мной открыли какую-то дверь, потом захлопнули — и я очутился снова в трубе, но на этот раз не железной, а парадно выложенной голубыми кафелями. Два шага в длину, шаг в ширину, узкая скамья, где-то высоко электрическая лампочка. В этой «камере ожидания» я провел, вероятно, часа три. Сидел, курил, дремал. Лихорадило.



Потом началась (в третий раз) обычная процеду­ра крещения по теткиным обрядам. Предложено за­полнить анкету. Заполнил. Затем скучающий, но добродушный нижний чин приступил к тщательному обыску Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница. На этот раз почему-то была конфискована подушка, — что ни край, то обычай, что ни тюрьма, то свои понятия об опасных предметах. Потом нача­лось (в третий раз!) знакомое: «разденьтесь догола! встаньте! повернитесь! нагнитесь!» — и так далее, до многоточия включительно. Очевидно, эта сакрамен­тальная формула объединяет собою все тюрьмы СССР, от Финского залива до Золотого Рога. По крайней мере я убедился через полгода, что in mezzo del camin, в Нобосибирском ДПЗ эта формула при обря­де теткиного крещения повторяется с ритуальной точ­ностью.

Обряд был закончен. Я оделся — не без озноба. Нижний чин предложил мне следовать за ним — и вы Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница­вел меня на широкий внутренний двор Бутырки. В се­редине двора — здание бывшей церкви. Чуть {148}светало. Вероятно, был час четвертый в начале. Мой Вер­гилий привел меня в какое-то здание, ввел внутрь ко­ридора, открыл какую-то дверь, предложил войти и сказал: «Раздевайтесь!» Как! еще раз?! — но тут я увидел, что нахожусь в «банном номере», с душем и скамьей для раздевания. Я категорически отказался от этого номера юбилейных торжеств, заявив Верги­лию, что сутки тому назад я уже прошел через подоб­ную процедуру на Лубянке, что к тому же нездоров и вторично простуживаться не желаю. Нижний чин добродушно Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница и сонливо сказал: «Нас это не касается, вы обязаны вымыться, а платье и белье надо пустить в инфекцию» (не я это ради красного словца выду­мал, а именно он так и сказал), после чего ушел, за­хлопнув за собой дверь. Я уселся на скамье и стал ждать. Капельки воды из душа гулко падали на ка­менный пол. Минут через десять явился нижний ме­дицинский чин-санитар, чтобы взять для «инфекции» мое белье и платье. Я объяснил ему, в чем дело и он, по долгом размышлении, предложил мне пойти на компромисс: дать ему только пальто и верхнее платье, так как Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница «форма требует», чтобы каждый вновь при­бывающий проходил через дезинфекцию. Я согла­сился, разделся, дал санитару пальто и платье, а сам остался сидеть в нижнем белье. Не сделал бы этого, если бы заранее знал, что санитар пропадет с моим платьем на добрых полчаса, и если бы сообразил, что в этом «банном номере» совершенно не банная темпе­ратура. Не прошло и несколько минут, как озноб стал пронимать меня до костей. Тогда я, чтобы под­нять температуру «номера», решил пустить из душа горячую воду — и понял, почему в «номере» так про­хладно: из обоих кранов шла одинаково холодная во­да. А на Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница дворе — чуть морозило (это в ночь-то на пя­тое мая!). Так просидел я, дрожа от холода и озноба, пока не явился санитар с платьем, а через несколько ми­нут за ним и нижний чин, чтобы вести меня по даль­нейшим кругам этого ночного пути. Пошли.

{149}Впрочем путь теперь был уже короткий и вел пря­миком к кульминационной точке юбилейных чество­ваний. Вергилий ввел меня в первый этаж красного кирпичного здания с решетками на окнах, сдал с рук на руки дежурному по коридору, а тот, погремев связ­кой ключей, распахнул дверь в одну из камер и пред Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница­ложил войти. Дверь захлопнулась.

Должен сознаться в своей наивности. Когда я слышал речи следователей о «глубоком уважении» и об «академике Платонове» — я воспринимал их иро­нически, а воспроизвожу их здесь юмористически. Но все же я не думал, что тетушка пожелает до такой сте­пени подчеркнуть свое глубокое уважение ко мне. Я очутился в большой комнате — это была камера № 65 — шагов двадцати в длину, шагов пятнадцати в шири­ну. Белесый свет начинающегося утра позволял лишь в общих чертах обозреть внутреннее убранство поме­щения. Первое, что бросилось — и не столько в гла­за, сколько в нос — это три огромных, многоведер­ных металлических «параши» около Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница дверей.

В противоположном конце камеры — большие окна, с решет­ками, но без щитов, широко раскрытые, несмотря на холод. Но в камере не было холодно, — наоборот, душный зловонный воздух был достаточно нагрет ис­парениями многих десятков человеческих тел. По стенам шли голые деревянные нары, а на них вповал­ку, плечом к плечу лежали, спали, стонали, бредили, курили люди в одном белье. Общее впечатление от камеры было поэтому в час брежжущего рассвета — белесое, днем все зачернело одеждами. Но нар не хватало для обильного народонаселения камеры, по­этому вдоль всего прохода между нар лежали дере­вянные щиты, сплошь застилающие весь Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница проход, и на щитах, тоже плечом к плечу, лежали еще десятки лю­дей. Этого мало: когда началась утренняя поверка, я увидел, как десятки людей выползают на свет божий из-под нар. Камера эта в царские времена предназна­чалась для 24-х человек. В ночь моего прибытия я {150}был семьдесят вторым. Мне рассказали потом, что в горячее и рабочее время (осень и зима) в камеру эту набивают человек по полтораста и более, так что тог­да спать приходится по очереди. И еще узнал я, что внутренний распорядок в камере, демократически уста­новленный самими сидящими, таков: вновь прибыва­ющий получает место для ночлега под Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница нарами, затем, по мере передвижения народонаселения (одних — уво­дят, других — приводят), получает место на щитах, и наконец, став уже старожилом, достигает места на нарах. Такого повышения в чине приходится ждать иной раз днями, а иной раз и неделями.

Войдя в камеру и бегло оглядев ее, я, с вещами в руках, присел на узенькое местечко в ногах счастлив­ца, спавшего крайним на нарах, в приятном соседстве с бочкообразными «парашами».

Среди спящих то и дело вставало белое привидение (рассвет еще не пе­решел в голубые тона), шагало гулко по нарам через ноги спящих, направляясь к «парашам», дополняло их содержимое, и Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница, зевая и почесываясь, отправлялось на свое место. Каждое из них, оправившись, подходило ко мне и расспрашивало — кто, когда, откуда? Уз­нав, что из Питера, все показывали на спящего вторым от края нар человека и говорили: «Вот этот старожил — тоже питерский».

Было уже совсем светло (как оказалось — шесть часов утра), когда загремел ключ в замке и распахну­лась дверь: вошел «корпусной» для утренней поверки. «Вставать!» Начался шум, отодвигание щитов, вылезание из-под нар. Все выстроились на нарах в два ря­да, третий — сидел на нарах лицом к проходу. Дежур­ный, со списком в руках, быстро считал, проходя, вы­строившихся. Сосчитав, провозгласил Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница — «семьдесят два!» и проверил по списку. Оказалось — верно. Он ушел, двери захлопнулись, и снова началось залезание под нары и шумная укладка щитов: после проверки разрешалось спать еще до времени раздачи кипятка.

{151}Впрочем многие уже не спали, а просто лежали, кури­ли или вполголоса разговаривали. Мне предложил ме­сто рядом с собой тот самый «питерский», ныне «ста­рожил» камеры № 65, на которого мне указывали еще ночью. Он потеснился, потеснился и его сосед, лежав­ший с краю нар. Я втиснулся в образовавшееся ме­стечко и лег, положив мешок с вещами под голову, — впрочем, лечь мог только боком, так как лежать Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница на спине было невозможно за недостатком места.

В этой камере я был временным гостем, так что не буду много рассказывать ни о быте, ни о людях; но об этом «питерском» и «старожиле» благодарность обя­зывает меня сказать хоть несколько слов. Он не толь­ко приютил меня рядом с собой, он и весь день продолжал свои заботы обо мне: пошел к «старосте» в «дворянский» угол камеры около окна, (каков тюрем­ный пережиток былого времени: старое название со­хранилось до сих пор!), с трудом, но добился разре­шения, чтобы мне, «новичку», дано было право спать не под нарами, а на нарах Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница, где он, в согласии с своим соседом, уступил мне «одну доску» (вершка в три ши­риною), да другую доску — сосед (итого образова­лось место в шесть вершков); достал и подарил мне деревянную ложку, которая потом пошла со мной «по тюрьмам и ссылкам» (до сих пор пользуюсь ею и хра­ню ее, как память). И мне думается, что все это он делал не потому, что был поражен, узнав мою фами­лию, и не потому, что книги мои («в переплетах!») стоят в его библиотеке (шесть тысяч томов!), а про­сто по доброте сердечной. Отблагодарить его могу только одним — рассказать здесь, хоть Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница вкратце его историю, — только одну, среди десятков других, ко­торые я услышал в этот день.

Инженер-технолог, директор завода «Большевик» в Петербурге, А. И. Михайлов был виноват в большой неосторожности: получал от иностранных фирм раз­ные машины для завода, он не отказывался принимать от представителей фирм небольшие подарки — часы {152}для дочери, лыжи для сына и еще немногое, что он наивно считал «сущими пустяками». Арестованный в самом начале этого 1933 года, он узнал, что «пустяки» эти на языке тетушки именуются «взятками». И хотя, по глубочайшему своему убеждению, во взятках он был совершенно неповинен, но тут выявилась обыч­ная тетушкина нюансировка терминов Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница, по уже извест­ному нам типу: «был знаком» и «поддерживал связь». Так и тут: «принимал подарки» и «получал взятки».

Итак — он признал, что «получал взятки», признал, совершенно этого не признавая. Но этого оказалось мало: он должен был «признаться» и еще в одном, на этот раз — «совершенно недопустимом, отвратитель­ном, гнусном», — как рассказывал он, волнуясь, — должен был признаться в шпионаже для этих иност­ранных фирм. Обвинение это предъявлено было в первые же дни допросов. Отвергнув его с возмуще­нием, он теперь в течение четырех месяцев выдержи­вал убедительные теткины доводы, что он должен, «во всем сознаться». Доводы были простые, но сильные: содержание в Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница «первом корпусе» ДПЗ, без прогулок, без передач, без свиданий, на голодном пайке; потом — перевод в Москву, в Бутырки, в общую камеру с уголовниками; допросы — еженощные, по его подсче­ту — сто три раза за четыре месяца; обращение сле­дователей — грубое, на «ты», с постоянными фиори­турами истиннорусских слов. И все-таки он не мог «сознаться во всем», так как ему не было в чем созна­ваться. За последнюю неделю его несколько оставили в покое.

«Я им сказал: вы можете меня расстрелять, може­те напечатать в газетах, что я сознался в шпионаже, но вы не получите от меня такого показания, напи Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница­санного моею рукою, так как заявляю вам в сотый раз, что это обвинение — гнусная ложь».

Только день провел я рядом с этим замученным человеком, в голубых глазах которого мелькали ис­корки душевного надлома; но никогда не забуду, как {153}он рассказывал мне о своей попытке, после тридцато­го допроса, повеситься на полотенце в одиночной ка­мере ДПЗ. И еще, и еще, о чем и вспоминать не хо­чется. Где-то теперь этот человек, уже тогда стояв­ший на грани психического надлома? Выдержал ли он до конца? Или «во всем признался»? Расстреляли ли за «шпионаж»? Заключен ли в Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница какой-нибудь изоля­тор или в больницу для нервно-больных? Где бы он ни был — только этими строками могу почтить его па­мять, если его уже нет, и поблагодарить его за доб­рое отношение, если он жив.

XII.

Весь день 5-го мая провел я в этой камере, о «бы­те» которой много рассказывать не буду, и о «людях» — тоже, чтобы эти мои воспоминания не превратились в сборник плутарховых биографий. Из бытовых кар­тин особенно врезалась в память одна: открывается дверь и дежурный гонит людское стадо камеры в убор­ную для совершения высших физиологических отправ­лений организма. В уборной — шесть Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница каменных ям; перед каждой выстраивается живая очередь из десят­ка человек. Как чувствовал себя «академик Плато­нов», восседая «орлом» (вопреки строгому запрети­тельному указу Петра Великого совершать подобный cnnien lesae majestatis: «не подобает орлом седя срати, орел бо есть знак государственный»!) перед ли­цом десятков ожидающих очереди и нетерпеливо пе­реминался в очереди, с вожделением взирая на счастливцев, воочию нарушающих указ Петра Великого?

Стоя в очереди, я спрашивал себя: был ли весь этот эпизод с московской partie de plaisir и с куль­минационным пунктом камерой № 65 — случайным «не­достатком механизма», или намеренным изъявлением «глубокого уважения»? Второе из этих двух пред­положений представляется мне Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница наиболее правдопо­добным, а психология тетушки в этом {154}случае — вполне совпадающей с психологией того плац-майора До­стоевского («Записки из мертвого дома»), который тоже оказывал знаки «глубокого уважения»...

Плац-майор, кажется, действительно верил, что А-в был замечательный художник, чуть ли не Брюл­лов, о котором и не слышал, но все-таки считал себя в праве лупить его по щекам, потому, дескать, что теперь ты хоть и такой же художник, но, каторжный, и «хоть будь ты раз-Брюллов, а я все-таки твой на­чальник, и стало быть, что захочу, то с тобой и сде­лаю Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница». Я, конечно, не «раз-Брюллов», при всем моем скромном суждении о себе, все же — писатель, трид­цать лет проработавший на своем поприще «небес­честно» (как говорили наши предки), переводивший­ся на иностранные языки, попавший в энциклопеди­ческие словари. Все это я говорю приноравливаясь к пониманию тетушки. И если все же я теперь стою в хвосте длинной очереди перед орлом восседающими, подвергаясь насильственным баням, простудам, испытываю издевательские обряды крещения («раздень­тесь! повернитесь! нагнитесь! покажите! поднимите!»), лежу на голых нарах в общей камере, катаюсь в «же­лезных воронах», дрожу в лихорадке, то все это бо­лее чем достаточно говорит в пользу Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница второго ответа на поставленные выше вопросы, ибо все это как раз и входит в программу юбилейных чествований (по Чехову).

На этом — прощусь с камерой № 65, так как и в действительности я простился с ней в тот же день. Было часов 7 вечера, когда дежурный, открыв дверь, провозгласил мою фамилию и прибавил: «собирай­тесь!». Собрался. Нижний чин вывел меня во двор и повел к четырехэтажному зданию (кажется), окна которого были забиты решетками, но без щитов. Как вскоре оказалось — это был корпус камер одиночного заключения. Меня ввели в первом этаже в темную, узкую камеру с железной кроватью и сказали: «Подо­ждите!». Я уже Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница догадывался — чего ждать. Через {155}некоторое время явился служитель для свершения обычного ритуального обряда (в четвертый раз) : «разденьтесь догола! встаньте! повернитесь! нагни­тесь! покажите! поднимите!» Лихорадило. Потом— тщательный обыск вещей. На этот раз конфискова­ны такие зловредные предметы, как трубка и мешочек с табаком: какая однако неувязка между дозволенным и воспрещенным даже в стенах одной той же тюрь­мы! Наконец, все ритуалы были соблюдены — и ме­ня повели наверх, в третий этаж, по железным лест­ницам, устланным линолеумом, открыли дверь и пред­ложили войти в предназначенное для меня жилище — камеру № 46. После живолюдного садка, каким была общая камера № 65, эта одиночная камера представ­ляла Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница собою нечто вполне отдохновительное. Можно было думать, что кульминационный пункт уже позади.

Комната — не подходит даже называть ее каме­рой — была довольно большая (девять шагов на шесть), с широким трехстворчатым окном (подокон­ник — на уровне глаза человека среднего роста). У стены — широкая кровать с соломенным тюфяком и соломенною же подушкой; рядом с кроватью (вы по­думайте!) — ночной столик, в котором стоят метал­лическая миска, кружка и большой чайник. В углу у двери — неизбежная «параша» и половая щетка. Пол — деревянный, крашеный (давно не ходил по дере­вянным полам!). Заходящее солнце откуда-то посы­лает в камеру отраженный луч Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница. Одним словом — идиллия! Жилплощадь в 24 квадратных метра и абсолют­ная тишина! Какой москвич не позавидовал бы?

Табуретки не было — значит можно весь день ле­жать и сидеть на кровати: какое блаженство для че­ловека с температурой! Чтобы не докучать больше читателям этой температурой, скажу кстати, что она не покидала меня с этих пор, в продолжение четырех месяцев, когда, наконец, и сказалась в острой форме, выявив болезнь. Но об этом — в своем месте. Те­перь я мог отдохнуть от смены впечатлений {156}последних трех дней, и отдых этот продолжался целую «пя­тидневку», которую я пролежал, почти не вставая с кровати. Впрочем — выходил Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница каждый день на про­гулку.

Порядок дня в этой образцовой санатории («мерт­вый час» продолжался там круглые сутки — ни зву­ка, ни стука, ни голоса) был следующий. Часов в семь утра раскрывалась дверь, дежурный впускал «корпус­ного», совершавшего утренний обход. Убедившись, что заключенный никуда за ночь не улетучился, «кор­пусной» молча поворачивался на каблуках и уходил, дверь захлопывалась. Вскоре она снова открывалась — для передачи дневного пайка хлеба (400 грамм) и чайника с «чаем», какою-то желтоватой жидкостью неизвестного происхождения и неопределенного вку­са. Часа через два — новое появление дежурного. На этот раз он приносит дневную порцию папирос — тринадцать штук Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница, и к ним — тринадцать спичек (ни одной более, ни одной менее). Еще часа через два заключенному вручается «завтрак» — два куска пиле­ного сахара и горячий кусок зажареной соленой ры­бы. Между часом и двумя — обед: всего одно блюдо, но в изобильном количестве, — или очень густой суп или густая каша (и притом не депэзэтовская ужасная «пшенка»).

Между двумя и четырьмя часами — полу­часовая одинокая прогулка во внутреннем квадратном дворике, у подножья Пугачевской башни. Пока гу­ляешь — дежурный сонливо сидит на ступеньках крыльца, поглядывая на большие часы, висящие на стене около башни. Часов в семь — ужин (каша) и «чай»; в девять часов «можно ложиться Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница!». — Лежать-то можно и целый день, но теперь можно раздеться и улечься на казенную только что выстиранную и еще сыроватую, но не очень чистую простыню. Через чет­верть часа снова открывается дверь и входит «кор­пусной», совершающий вечерний обход; молча вхо­дит, быстро поворачивается на каблуках и молча ухо­дит. День закончен. Всю ночь горит электрическая {157}лампочка под потолком и через каждые десять минут слышно шуршание крышки дверного «глазка», — и так до утра.

Ко всему этому санаторному распорядку надо при­бавить еще утреннее и вечернее хождение в уборную, ибо здесь пищеварение должно было быть точно со­размерено с поворотом Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница земли на 180 градусов вокруг своей оси, и здесь завершалось оно по способу, вос­прещенному указом Петра Великого. В углу уборной, в каменном полу — отверстие, ведущее в фановую трубу; справа и слева от него нарисованы ступни, что­бы знать, куда ставить свои ноги. Извините за все эти подробности, но ведь через этот быт прошли бук­вально миллионы граждан СССР за последние полто­ра десятка лет. Вероятно, пройдут и еще миллионы и миллионы. Неужели же не поучительно сохранить для потомства то бытовое и типичное, что когда-ни­будь на широком полотне изобразит художник сло­ва? Автомобильные и тракторные заводы, Магнито­горск Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница и Беломорстрой — прекрасно; но у медали этой есть и обратная сторона — тюрьмы и ссылки, нисколь­ко не менее типичная. Ее пока еще нельзя изобра­зить художественно, но можно собрать фактический материал, который в этих ли моих воспоминаниях, в других ли, но дойдет до грядущих поколений.

Пять дней провел я в этом тихом приюте. Ти­шина, спокойствие и — главное! — комната, по кото­рой можно ходить не только вдоль, но и поперек! И широкое, ничем не загороженное (решетка не в счет!) окно, в которое, вместе с солнцем, льется сравнитель­но чистый воздух окраин Москвы! И небо, которое видно из этого окна Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница (ничего другого, впрочем, и не видно) не узеньким полусерпом, а настоящим четвертесводом! Без всяких шуток — из всех квартир, перемененных мною в 1933-м юбилейном году — от­даю пальму первенства камере № 46 корпуса одиноч­ного заключения в Бутырках; искренне желаю всяко­му измученному жилплощадными передрягами {158}москвичу попасть хотя бы на месяц в такое бутырское за­ключение. Пожелание не столь неудобоисполнимое, если проделать для Москвы те подсчеты, которыми я забавлялся в первые часы пребывания своего в ДПЗ.

10-го мая я лег уже спать, «корпусной» уже про­шел статуей командора, круто повернувшись на ка­блуках; из открытого окна «повеяла прохлада» — моросил Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница дождик. Я прислушивался к его наводяще­му сон шелестящему звуку, но не мог заснуть: плохо спал все эти (и последующие) ночи. Прошел час-другой. Вдруг снова распахнулась дверь и снова вошел «корпусной», на этот раз уже не молчаливой статуей командора, а со словами: «Собирайтесь!». Встал, оделся, собрался. Вскоре явился за мной нижний чин (но до чего же они все одинаковы — вялые, скучаю­щие, добродушные! Видно скучная должность обыскивателей кладет на всех их одинаковый отпечаток) и повел меня прежним путем в прежнюю камеру пер­вого этажа, запер меня в ней, а через полчаса явился — для свершения теткиного ритуала. Произвел осмотр всех Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница вещей, а потом лениво сказал: «разденьтесь до­гола!» И пошло: «встаньте! повернитесь! нагнитесь! покажите! поднимите!». В пятый раз.

Совершив весь обряд, повел меня сперва двором, потом разными ходами и переходами на «вокзал», — в то большое и светлое помещение, которое является входом в Бутырки и выходом из них. Ввел меня в знакомую трубу из голубых кафелей (таких труб — десятки вдоль стен всего помещения) и запер дверь. Я остался один — и просидел в этой голубой трубе часа три-четыре. За дверью царило оживление, от­куда-то доносилось громкое карканье, очевидно, мно­гочисленных прибывающих или отбывающих воронь­их транспортов. Раздавались голоса и Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница шаги, хлопали двери многочисленных «труб», сипели гудки — ночная жизнь была в полном разгаре. Я сидел — и не мог даже курить, так как трубки у меня не было. Наконец часа через три, оживление стало мало помалу {159}спадать. Тогда открылась дверь и моей «трубы». Мне вернули конфискованные вещи и какой-то молодой человек с «ромбом» предложил мне следовать за ним и повел во двор к открытому автомобилю. Призна­юсь, я предпочел бы, чтобы это был «Черный ворон», во внутренности которого сухо: моросивший дождик обратился в косой дождь, кожаное сиденье автомо­биля было мокрое, и хотя парусиновый тент защищал от перпендикулярных капель, но не Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница мог уберечь от обильных душей косого дождя. Не проехали мы и де­сять минут, как пальто мое было — «хоть выжми».

Со мною ехали (вернее — везли) четыре челове­ка, среди них — одна женщина. Из разговоров меж­ду ними я мог понять, что это — партия следователей, возвращающихся по домам после рано оконченной ночной работы. То одного, то другого ссаживали у подъезда его дома. Остался, наконец, последний, ко­торому, очевидно, было поручено доставить меня по назначению. Мы мчались по пустым и залитым дож­дем улицам Москвы.

Иногда попадался навстречу то такой же автомобиль с теткиными сынами, то «желез­ный ворон», летевший, надо Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница думать, на ночлег, а мо­жет быть, и перевозивший запоздалую ночную добы­чу. Плохо разбираясь ночью в сети московских пе­реулков, я не знал, куда мы едем. Но вот — Лубян­ская площадь и громада бывшего страхового общест­ва с символическим названием «Россия». Автомобиль остановился у бокового подъезда и мой новый Вер­гилий ввел меня в последний из предначертанных мне московских кругов.

«Пойдешь на восток — прийдешь с запада». Все пути ведут в Рим. Но для чего же все-таки совершал я это недельное кругомосковское путешествие и, от­быв с Лубянки в ночь на 5-ое мая, прибыл на Лубянку же в Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница ночь на 11-ое мая? Для усиленного юбилейного чествования в общей камере № 65? Или по другим причинам? Или просто потому, что «хоть будь ты {160}раз-Брюллов, а я все-таки твой начальник, и, стало быть, что захочу, то с тобой и сделаю?»

XIII.

По узкой боковой лестнице я был введен на пя­тый этаж и там сдан какому-то нижнему чину — все того же самого ритуального вида. Отличался от преж­них он только тем, что все время усиленно копал в но­су. Чин этот развязал мои вещи и, начиная тщательнейше осматривать их, сказал мне. «Разденьтесь дого­ла!..».

Так как я находился Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница в самой «страшной» из всех эсэсэсэрских тюрем, во «внутреннем лубянском изоля­торе», то и обыск был соответственный.

Например: среди моих вещей находился полотняный мешочек с сахарным песком. При всех предыдущих пяти обыс­ках его внимательно прощупывали снаружи, здесь же ковыряющий в носу нижний чин развязал мешочек, залез в него грязной лапой и глубокомысленно пере­тирал пальцами сахарный песок. Пришлось его в то же утро отправить в «парашу». Весь обыск происхо­дил в таком же стиле. Среди опасных вещей на этот раз были конфискованы шнурки от ботинок и неболь­шой мешочек с чаем. А затем — повторился ритуал:

«встаньте! повернитесь Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница! нагнитесь! покажите! подни­мите!». В шестой раз. Однако!

Когда я оделся и собрал вещи, меня повели к две­ри на площадке того же этажа против лифта. Страж открыл дверь и я спустился на десяток ступеней в по­мещение, устланное линолеумом и дорожками, с ря­дом дверей направо и налево. В глубине стоял сто­лик «корпусного», над ним на стене — часы, показы­вающие начало пятого часа. «Корпусной» подошел ко мне и чуть слышно сказал: «Назовите свою фамилию, но только шепотом». Услышав ее, повел меня к край­ней у лестницы двери, на которой выше «глазка» {161}(«форточки» — лет в московских Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница тюрьмах) стояло: № 85. Дверь открылась — и я очутился в «номере».

До сих пор я по два-три часа сиживал в верти­кальных трубах, а теперь попал в трубу горизонталь­ную, так как ни комнатой, ни камерой назвать ее бы­ло нельзя. Скорее всего она была похожа на отрезок узенького коридорчика — семь шагов в длину, мень­ше двух шагов в ширину; да и то из этих двух шагов один был занят узкими и короткими железными кро­ватями, стоявшими голова к голове вдоль стены. Ок­но с решеткой, забранное щитом, над верхним краем которого виднелись еще три этажа восьмиэтажного, выходящего на тот Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница же внутренний двор здания. Под окном, в ногах первой кровати — небольшой столик; между ним и кроватью еле можно протиснуться. На кровати этой спал какой-то человек. Вторая кровать, у двери, предназначалась для меня. Под ней стояла металлическая «параша»: в этой образцовой тюрьме пищеварение тоже должно было происходить по сол­нечным часам. Воздух в этой трубе был соответст­венный, ибо держать окно открытым не дозволялось, оно было заперто на ключ и дежурный открывал ок­но только по утрам.

Промокнув в автомобиле, продрогнув на обыске, я поспешил раздеться и лечь, но заснуть не мог, так как дрожал в ознобе. Не спал и мой сосед Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница, разбужен­ный моим приходом, и мы, чтобы убить время, стали вполголоса разговаривать. Так как в последней гла­ве я говорил только о «быте», а не о «людях» (ибо сидел в одиночке), то теперь расскажу в двух словах об этом моем соседе, каким он обрисовался после мо­его почти трехнедельного пребывания с ним в этой душной горизонтальной трубе.


documentaxxsdtp.html
documentaxxsldx.html
documentaxxssof.html
documentaxxszyn.html
documentaxxthiv.html
Документ Не пожелаю никому такого юбилея 5 страница